Реми молчит. Реми не умолкает. Реми выворачивает наизнанку, и знаешь кто в этом виноват, Илай? Ну? Думай. Зачем ты поставил ебучий телефон на ебучую громкую связь, Илай? Что, надеялся, что Реми задумается? Ну, задумался, как ты и хотел, вспоминает, что он знает о Тьерри, как ты и хотел, его разъедает изнутри.

Как ты и хотел, да?

Шестерёнки в голове Реми вертятся с надрывным металлическим лязгом, искрят, стопорятся, и тут же ускоряются, шестерёнки в голове Илая медленно плавятся к чёртовой матери. И ведь он знает, знает прекрасно, как это остановить, как его успокоить, как сделать так, чтобы он перестал насиловать себя этими дурацкими, отвратительными поисками ответа на простой, по сути вопрос. Знает, что Реми затихает, стоит накрыть его собой, как компрессионным одеялом, что успокаивается, когда чувствует мягкое давление тёплой руки на затылке.

Ещё Илай знает, что сейчас нахуй это Реми не сдалось, что он скорее ему ухо и шмат шеи вместе с ним отожрёт, чем позволит к себе приблизиться. Что стоит ему протянуть руку — её вырвут с мясом. Что потерял ты эту привилегию вот так просто касаться Реми в тот момент, когда рванул в ебучее горящее здание, когда добровольно надел на себя ошейник и щёлкнул замком, когда вернул в приют первую потеряшку и получил за это похвалу, от которой потом блевал весь день, пока Натаниэль стоял рядом с кабинкой и не говорил, что он же говорил. Моментов много, целый ворох, выбирай, какой больше нравится, суть остаётся та же: не имеешь ты никакого ебучего права касаться Реми.

И он, блядь, всё равно тянется, потому что не может больше сидеть и смотреть и ждать, пока мысли, рикошетящие по голове Реми шрапнелью, сгорят к херам и осядут пеплом на корне языка. Воздух в салоне плотный, тяжёлый и сухой, на вдохе обжигает гортань и скребёт наждачкой по горлу, от голоса оставляя разве что невнятный хрип. Илай откидывается назад на инерции от толчков, с каждым пинком (которые он совершенно точно заслужил, все до единого) всё ближе, и ближе, и ближе, улучает момент, чтобы оторвать руку от колена, протянуть к Реми -

Он не замечает, как пуля прошивает ладонь. Слух регистрирует резкий, громкий звук выстрела. зрение — ошмётки мяса, вылетающие наружу вместе с пулей и врезающиеся в приборную панель, пульсирующую, тёмную рану, которая уже начинает затягиваться. Впрочем, боль он чувствует, когда смыкает-таки пальцы вокруг воздуха, не успев остановить Реми, пока тот не успел навредить и себе тоже, потому что реакция заторможена, потому что температура в салоне идеально подходит для запекания индейки на День Благодарения, а не для нормального функционирования организма, даже нечеловеческого.

Он успевает вывалиться из салона до того, как пластик на ручке расплавится окончательно, вдыхает прохладный воздух полной грудью и закашливается им. Его шатает, во рту всё ещё сухо, в горле всё ещё першит, перед глазами всё ещё пляшут чёрные точки, и к нему всё ещё лучше не подходить, если, разумеется, не хочется рискнуть и покрыться хрустящей корочкой.

Во взгляде Реми — выжженная пустошь из непонимания и злости. Илай уверен, его всё так же выворачивает, просто теперь это направлено внутрь, а не наружу. От Илая волнами расходится остаточный жар и воздух вокруг всё ещё дрожит от разницы температур. От Реми волнами расходится "и как это, блядь, понимать?"

Но тебе же именно этого и надо было, верно, Шервуд? Вот этого вот светопреставления на обочине в середине нигде, так ведь? Чтобы Реми разъёбывало так же сильно, как в тот день, когда ты вернулся обратно вместо того, чтобы просто рвануть оттуда и позволить приюту догореть дотла? А что ты язык, проглотил, Шервуд? Ностальгией накрыло?

Илай сжимает зубы, встряхивая подживающую руку. Ответить-то и нечего, кроме того, что нет, нихуя не этого он хотел. И не хочет. И взгляда этого, уязвимого и открытого, растерянного, агонизирующего, как у оленёнка Бэмби, видеть тоже не хочет.

Не хочет и всё равно, блядь, смотрит, и выворачивает от этого дурацкого, беззащитного, огромного, бездонного взгляда уже его. От чувства вины, от злости на себя самого, от того, что будь у него шанс повернуть время вспять, он бы поступил точно так же, потому что лучше он, чем они. От того, что Тристан, так-то, тоже в этом во всём виноват, от того, что Илаю хочется уже не просто его найти и вручить Реми лично в руки, а до кучи облить бензином и поджечь, и заставить уже его смотреть в эти глаза и просить прощения за враньё и недоговорки. От того, что за это Реми его точно не простит никогда.

Илай обхватывает себя руками, его трясет, как при лихорадке. Реми смотрит, и смотрит, и смотрит в самую суть, и ему так сильно хочется взять Реми за плечи, встряхнуть и сказать, что да, ты прав, ты кругом прав, это мы его похитили, мы его опоили, загипнотизировали, заколдовали, посадили в мешок и вынесли из дома. Ещё и твоим лицом воспользовались, вот какие мы плохие.

Ты прав, Реми. Это всё наш маленький большой заговор. Стреляй. Патроны в магазине ещё есть.

Только, пожалуйста, не смотри так.

— Да, — Илая прицельно расстреливают взглядом потерянного щенка, он сейчас на всё согласится, — План был такой, — он судорожно выдыхает, сжимая и разжимая пальцы на повреждённой руке, и морщится от того, как медленно, болезненно срастаются раскуроченные ткани. Прижечь бы чем-нибудь, — Камеры поймали их машину дальше по трассе, — он неопределённо кивает в сторону дороги. Как бы. Ехать надо, пока совсем не стемнело.

А ещё лучше отдышаться и передохнуть. И сменить перепачканную в крови рубашку, и пиджак куда-то деть. И избавиться от привкуса жжёного пластика во рту. Он встряхивает головой, избавляясь от мысли об отдыхе; Реми, к тому же, ещё не договорил.

Собственное имя прошивает прицельно, только навылет, как первая пуля, не проходит, застревает в подреберье и остаётся там, как заноза, вынимать которую нет никакого желания и сил. Илай поджимает губы, задумываясь. О Натаниэле он знает столько же, сколько не знает о Блю.

— Реми, — он вздыхает, чувствуя, как уголок рта устало ползёт вверх, — Ты уже ведёшь к Тьерри хвост. Но да, я здесь точно один, — он задумчиво смотрит перед собой, прежде, чем тихо добавить, — С тобой.

Голос в динамике телефона не в счёт. Голос в голове Илая не в счёт.

Мы с тобой здесь точно одни, Реми. Вместе.

Илай оглядывается по сторонам. Действительно, середина нигде: пустая дорога, по бокам — кромка леса. Воздух свежий, если не считать запахов крови, асфальта, и остывающего автомобиля, соваться в который пока не стоит. В грязном пиджаке тяжело дышать: немного подумав, Илай неловко стягивает его, отшвыривая на капот, ослабляет душащий узел галстука и проходит дальше от машины, туда, где трава гуще, зеленее и мягче.

— О чём вы говорили? — он опускается на траву и смотрит на Реми, дёргая головой рядом с собой, — Может, Три- Тьерри упоминал о каких-то местах, где хочет побывать? Блю вот о себе почти не говорил, — он срывает травинку и вертит её в пальцах, обращаясь к ней, а не к Реми с этим его взглядом, под которым хочется выложить всю подноготную. от и до. Было бы ещё что выкладывать, — А я не спрашивал.

Как дебил.